Ещё одна история болезни

Истории из жизни

Лина вернулась из курилки, и коллеги встретили её настороженным молчанием. И Лина поняла, что произошло, ещё до того, как секретарь Оксана смогла выдавить из себя: «Линусь… Тебе звонили… Надежда Петровна… Просила передать, что мама… умерла…» Лина закивала, как китайский болванчик, и кинулась к столу. Выключила компьютер, убрала в сумку мобильный телефон и зажигалку и уже у двери словно опомнилась: «Девочки, я ухожу, и завтра меня не будет. Звоните, если что-то срочное…» Ещё какое-то время после её ухода в кабинете висела тишина, а потом Оксана выдохнула: «Может, оно и к лучшему… Отмучались». Именно так, во множественном числе — «отмучались»…

ДВА ГОДА НАЗАД
ДВА УДАРА ПОДРЯД

Все началось с того страшного дня, когда папа не вернулся с зимней рыбалки. Рыбная ловля была его давним хобби: и зимой, и летом он каждые выходные складывал удочки, созванивался с «мужиками» — троицей своих давних, ещё со студенческих лет закадычных друзей — и отправлялся за уловом. Мама и Лина, конечно, подшучивали над этой его страстью, однако беззлобно. «В жизни мужчины должно быть дело, иначе станет алкоголиком!» — говорила мудрая мама. Лина кивала.

В ту мартовскую субботу «мужики» от рыбалки отказались — один простыл, у другого нашлось важное дело в доме, третий уехал в командировку. Мама тогда попросила папу тоже остаться дома: мол, на улице мороз, да и без компании что за интерес в этой рыбе. Но папа отшутился — «Мы ж туда за рыбой ходим, а не разговоры разговаривать!» И ушёл. Он не вернулся ни вечером, ни на следующее утро.

Бледная, осунувшаяся от бессонной ночи мама обзванивала сначала «мужиков», потом, поняв, что ни к кому из друзей её муж не заходил, начала звонить в больницы. Когда Лина, услышав о беде, прибежала к маме, во всех больницах ответили «Не поступал, не был…». «Мам, — робко сказала Лина, — а ты… в морги звонила?» — «Нет, Линочка, какие морги, что ему делать в морге!» — ответила мама и вдруг как-то съёжилась и завыла в голос: «Линочка, я боюсь… Не могу! Позвоню — а мне скажут, что он у них… Нет, нет», — она мотала головой, уткнув лицо в ладони, выбившиеся из причёски пряди висели сосульками. У Лины дрожали руки, когда она наливала маме воду из чайника и капала туда валерьянку, забыв даже посчитать капли. «Мамуся, попей, успокойся. Все будет хорошо, вот увидишь… Ничего с ним не случилось… С ним не может ничего случиться… Не изводи себя… Ты же, наверное, и не ела ничего, и инсулин не уколола — нельзя забывать такое… Давай-ка, давай, родная… Все будет хорошо», — она бормотала эти успокоительные глупости, обняв маму и словно укачивая её, и впервые тогда почувствовала себя старшей, главной в семье.

Когда мама заснула, Лина вызвонила мужа, попросила забрать сегодня Артёмку из садика. И выписав из справочника телефоны моргов, стала набирать страшные номера.

«Не было, не было, не было», — эти ответы звучали музыкой. Пока отвечают «Не было» — остаётся надежда, что с папой все в порядке.

Лина провела с мамой весь день, только вечером забежала на полчасика к своим, поцеловать Артёмку и рассказать мужу, что «мужики» поехали искать папу на «свои» рыбные места, но пока никаких новостей нет… И снова убежала к маме: «За ней сейчас глаз да глаз! Сутки не ела ничего, плачет, про инсулин забыла… А диабет — не шутки…»

Известия о папе пришли только к вечеру понедельника. Его нашли в пятидесяти километрах ниже по реке. Провалился под лёд. Хмурые «мужики» топтались в прихожей, мама ревела, некрасиво кривя рот, стоя на коленях, билась о стену головой, Лина удерживала её, не до конца понимая реальность происходящего. Когда мама как-то вдруг затихла, она даже не сразу осознала, в чем дело. И только через полминуты закричала наконец, сама не своя: «Скорую! В скорую звоните!!!»

ПЕРВЫЙ КРУГ АДА: ГОТОВЬТЕСЬ К ИНВАЛИДНОСТИ»

…Больница была чудовищна. Лина два часа просидела в холле, ожидая известий из реанимации, и за это время, казалось, пропиталась насквозь едким противным запахом — смесью прокисшей пищи, мочи и каких-то лекарств. Но отделение неврологии, в которое перевели маму, было гораздо хуже. Коридоры с оборванными клочками линолеума были с двух сторон уставлены каталками, на которых лежали люди. Возле кого-то сидели родственники, кто-то лежал, запрокинув голову так, что и неясно было, жив ли он вообще… «Тут тяжёлые лежат, — кинула медсестричка, провожавшая её в палату. — Те, у кого уже руки-ноги поотказывали. Отделение такое». Едкий противный запах здесь был таким густым, что казалось, его можно порезать на кусочки.

…Врач не обнадёживал. «Инсульт на фоне диабета — очень плохо. Сосуды могут просто не прийти в норму. Готовьтесь к длительному реабилитационному периоду и к тому, что у вас на руках окажется инвалид». Лина дослушала его и спросила: «Скажите, а тут нормальные палаты есть? Я хочу, чтобы мама в хорошей лежала. Я заплачу, сколько нужно!» — и потянулась за кошельком. Врач поморщился: «Нету у нас других палат. Все такие. И… вы бы деньги поберегли. Вам их много теперь понадобится».

Маму всё-таки положили в «хорошую», «ветеранскую» палату. Четыре продавленных койки, полуразвалившиеся тумбочки, серое застиранное бельё в желтоватых подтёках и запах болезни — Лине захотелось немедленно сбежать отсюда. Но бежать было некуда. В этих грязно-желтых стенах теперь проходила большая часть её жизни.

ПЛАКАТЬ НЕКОГДА
БЕСКОНЕЧНАЯ ЧЕРЕДА ЗАБОТ

• Лина хорошо запомнила главное ощущение от первых дней маминой болезни: хочется спать. Больница — похоронная контора — детский садик — магазин — дом — опять больница. И даже стоя у папиного фоба, она думала об одном: как хочется спать… Лина и не плакала-то, наверное, потому, что было некогда. Больница — аптека — работа — больница — опять работа — садик — магазин — дом… Она похудела на пять килограммов за неделю и выучила назубок расписание общественного транспорта от дома и от работы до больницы. Муж самоустранился от хлопот — «У меня, зайка, сейчас столько работы!». Больше рассчитывать было не на кого.

Мама приходила в себя медленно. Левая рука не шевелилась, правая работала плохо, ноги едва чувствовались. Лина тащила котомки с едой, каждый день меняла маме бельё, кормила с ложечки и следила, чтобы все назначения выполнялись. Пользоваться «уткой» мама отказалась наотрез, пришлось осваивать хитрую конструкцию: кресло-каталку с дыркой в днище, которую нужно было закатить на унитаз. Раз — поднимаем маму, усаживаем. Два — подкатываем каталку к кровати. Три — подхватив на плечо, пересаживаем щупленькую, но почему-то очень тяжёлую маму в кресло… И так — много-много раз…

Через две недели врач сказал, что интенсивная терапия закончена. «Теперь главное — обеспечить должный уход. Помните о режиме — сахарный диабет ваш никуда не делся… Удачи». И они поехали домой.

ГРУППА ПОДДЕРЖКИ
КОГДА «ТЫЛЫ» ОТСУТСТВУЮТ

Когда Лина сказала мужу, что они должны переехать к маме, он нахмурился: «И надолго?» — «Сереж, ну откуда я знаю… Как поправится. Её нельзя одну оставлять, ты же понимаешь…» — «Я-то понимаю, — Сергей принялся мерить шагами комнату. — А ты понимаешь, что такое жизнь с тяжело больным человеком? Ты понимаешь, что на все это будет смотреть наш ребёнок? Ты понимаешь?…» Лина опешила, не зная, что ответить на такое. А муж продолжал: «Значит, так, Есть же, в конце концов, богадельни — или как они там называются? Там за ней будет уход круглосуточный, присмотр. Там врачи есть. А мы что можем? Работу бросить и сидеть рядом с ней?» Слово «богадельня» отрезвило Лину. «Сережа, это моя мама», — произнесла она с расстановкой, очень тихо. И муж как будто опомнился: «Линуша, я же не спорю. Да, да… Но ты пойми — у нас своя семья, своя жизнь… Опять же, о ребёнке подумай!» — «Я думаю, — так же тихо ответила Лина. — И мне бы не хотелось, чтобы Артёмка бросил меня в богадельне». — «Ну, знаешь, — взорвался муж, — давай теперь к словам привязываться! В общем, так. Это твои проблемы и твоя мама, так что решать, конечно, тебе. Но я остаюсь жить в своей квартире. Точка».

На следующий день Лина с Артёмкой перебралась к маме. Рассказала ей, что у Сергея срочная долгая командировка и что он присоединится к ним, когда вернётся. И снова не проронила ни одной слезинки: мама не должна видеть, как она плачет. Маме сейчас нужны хорошие эмоции.

ОДНООБРАЗНЫЕ БУДНИ ЛЮБЯЩЕЙ ДОЧЕРИ

В годовщину папиной смерти Лина поехала на кладбище. Снег уже растаял, и было видно, что могилка неухоженная: прелая листва, нападавшая с соседних деревьев, не убрана, серебристый холмик — стандартное кладбищенское убранство — слегка покосился, надпись побледнела… Лина смела листву и застыла, не в силах придумать, что ещё сделать. «Прости, папа!” — прошептала чуть слышно. Она виновата — на кладбище не была уже больше полугода… По-хорошему, надо бы и памятник поставить, и ограду приличную, и цветов посадить… Но это по-хорошему. А в её жизни все больше происходит совсем по-другому.

…На вопрос о том, как себя чувствует мама, Лина уже привыкла отвечать: «Спасибо, стабильно». Её состояние и впрямь было стабильным. А точнее — стабильно плохим. Правда, правая рука восстановила подвижность, мама уже могла сама покушать, и Лина не прибегала теперь в обеденный перерыв домой, чтобы покормить её. И ещё — получилось наконец убедить маму пользоваться уткой, хотя бы в то время, пока Лины нет дома. Когда же дочка возвращалась, мама просила: «Линуша, в туалет меня отведи… Не могу так…» И Лина вела, а точнее, несла маму в туалет.

Каждый вечер мама кривила нос: «Пахнет бельё-то… С уткой твоей…» И Лина каждый вечер устраивала стирку, перестилая маме свежее белье. А ещё надо было приготовить еду, позаниматься с Темкой — всё-таки в следующем году уже в школу, — убрать, сбегать в магазины, не забыть купить для мамы новых книжек и взять в прокате какие-нибудь киношки… И главное — нужно было быть бодрой, весёлой, не выдавать своей усталости и огорчения и ни в коем случае не плакать — маме нужны только хорошие эмоции!

«Линочка, я понимаю, сколько хлопот от меня, — говорила мама. — Ты бы сходила завтра после работы куда-то с подружками, чем тут со мной просиживать… Я как-нибудь справлюсь…» Но смотрела она при этом так умоляюще, так просительно, что Лина, сглотнув комок в горле, бодро отвечала: «Да что ты, мам, ну к кому я могу пойти! Мне с тобой лучше!” И когда порой невесть откуда прилетали мысли о том, что жизнь её превратилась из-за мамы в однообразное тягучее нечто, она мотала головой, словно отгоняя их. Нельзя так думать. Надо быть бодрой и весёлой. «Мама, ты должна бороться — для себя, для меня, для Тёмки, ты ведь нужна нам!» — словно заклинание, повторяла она. Но мама только грустно усмехалась: «Зачем нужна? Одна обуза!» Лина вздыхала: «Ну что ты такое говоришь!» И начинала свое заклинание сначала…

Тёма проводил с бабушкой много времени. Она была его главным утешителем. Как-то раз он вернулся из садика обиженный, на Линины расспросы ничего не ответил, пошёл сразу к бабушке. Они о чем-то шушукались, а потом Лина увидела, как Тема горько плачет, уткнувшись лицом бабушке в грудь, а она гладит его по голове и приговаривает: «А ты поплачь, Тёмушка, поплачь — и легче станет… Поплачь — и жизнь продолжится». И вспомнила, как этими же словами мама в детстве утоляла её горькие обиды. Тихо притворила за собой дверь и долго курила на балконе.

ПОПЫТКА БОРЬБЫ И ПЛОДЫ УПРЯМСТВА

И всё-таки мама решила побороться. Однажды, вернувшись домой, Лина обнаружила маму, лежащую на пороге комнаты. Оказалось, сегодня она решила доказать Лине, что вполне может обходиться без утки. Слезла с кровати, оперлась на стул, который стоял рядом, и кое-как поковыляла в туалет. Не поковыляла даже — поволоклась за стулом. «Я, Линочка, до туалета сама дошла, развернулась, все нормально было. Передохнула там немножко — и обратно поволоклась. И все бы хорошо, но тут стул за ковёр зацепился и упал… И я упала… И встать не могу… Шишку вон на голове набила…»

С того дня мамино поведение изменилось. Если раньше она тихо вздыхала: «Ну кому я нужна», то теперь невесть откуда прорывалась злость: «Я же вижу, что не нужна вам, калека, немощная… И когда уже Господь меня приберёт, чтобы ты отдохнула наконец от матери от своей!» Успокоить её в такие моменты было невозможно. А ещё через месяц Лина заметила, что у мамы какие-то проблемы с памятью и речью — она по сто раз повторяла одни и те же истории или задавала один и тот же вопрос, на который Лина уже ответила. Вызванный врач развёл руками: «Что вы хотите — диабет плюс инсульт, да и годы уже немолодые… Сосуды, все сосуды… Она у вас ещё молодцом держится!» — и начал пространно вспоминать своих «тяжёлых» пациентов.

Первую простынку мама порвала месяца за три до смерти. Лина пришла домой — и увидела, как мама старательно разрывает на полоски плотную простынь, которой была укрыта. Ворох лохмотьев лежал сверху. Лицо у мамы было очень сосредоточенное, она неслышно что-то бурчала себе под нос. «Что ты делаешь?» — Лина задохнулась. Мама повернула голову, посмотрела на нее — и вернулась к своему занятию, только руки заработали ещё быстрее. Лина кое-как отняла лохмотья, принесла маме новую простынь и долго-долго сидела рядом, гладя её по сморщенной руке, и лепетала что-то бодрое про лето, которое вот-вот наступит, и они обязательно поедут вместе на море, говорят, в Крыму есть потрясающие санатории… Лепетала, пока мама не заснула.

ИЩЕМ СИДЕЛКУ, ПОРЯДОЧНОСТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНА

Через два дня мама порвала вторую простынь. А ещё через неделю до половины разорвала плотную махровую простынку, которую Лина положила — и откуда только в этом слабом теле взялось столько сил! Это превратилось в какую-то манию: теперь мама по ниточкам драла белье даже тогда, когда Лина была дома. Понимала, что делает что-то недопустимое, прятала руки с рваньём, когда дочка входила в комнату, начинала плакать если Лина пыталась её образумить или выяснить, в чем дело… Коллеги на работе посочувствовали, сказав: «Нужна сиделка». Так в доме появилась первая помощница, Зоя. Молодая бабёнка — другого слова не подберёшь, кровь с молоком. «Досматривали, знаем», — отрубила она, когда Лина начала объяснять, что нужно маме. «Это хорошо, что она не ходит, — выслушав о проблеме с простынками, прокомментировала Зоя. — Я одну такую досматривала, тоже — ума нет, но ползает! Так она то газ откроет, то воду, то дверь и из квартиры уйдёт… Так пусть лучше лежит!»

С Зоей Лина попрощалась на следующий день, когда, придя с работы, обнаружила сиделку, мирно дрыхнущую в гостиной, и маму с завязанными руками. «Та тю, — Зоя была возмущена, когда Лина стала кричать на нее. — Ей-то все равно, а простыни целее будут!»

После этого опыта ещё неделю Лина пыталась обходиться без сиделки, но стало ясно, что самой ей не справиться: мама демонстративно не пользовалась уткой, сдвигаясь на край кровати, и стирки в доме прибавилось. Да и не хотелось, чтобы мама лежала полдня в мокром белье…

Надежда Петровна, слава богу, оказалась именно тем человеком, который был нужен Лине — порядочная, чистоплотная, бывшая медсестра, она все делала ловко и не теряла бодрости духа. Чтобы оплатить её услуги, на работе, правда, пришлось взять сверхурочные. Так что легче не стало.

Да и маме было все хуже. Бывали дни, когда она не узнавала Лину и почти не двигалась, они сменялись какой-то активностью: глаза мамы горели, и она взахлёб рассказывала о давних событиях, «выключаясь» и засыпая на полуслове… «Не жилец», — грустно вздыхала Надежда Петровна на кухне.

ПОСЛЕДНЕЕ «ПРОСТИ» И ПЕРВЫЕ СЛЕЗЫ

Маму хоронили тоже в конце марта — через неделю после второй папиной годовщины. Было холодно, с неба срывалась какая-то крупка, ветер лез под полы курточки. Отупевшая от усталости Лина стояла на краю ямы. Стук молотков о крышку гроба словно пробудил её от сна: она вздрогнула, посмотрела на гробовщиков и простонала: «Не надо… Пожалуйста… Не забивайте». Привычные ко всему сноровистые работяги не обратили на нее никакого внимания. А Лина почувствовала, как что-то тяжёлое, что в последние годы жило у нее где-то в животе, переместилось в горло — и, поняв, что теперь наконец-то она может плакать, дала себе волю. Горький ком уходил вместе со слезами и всхлипываниями. Оставались усталость и сознание того, что, пока мама была жива, Лина всё-таки чувствовала себя ребёнком. Посидит вечером, прижавшись к маминым рукам, — и вернёт себе ощущение детства. «Родная, — бормотала она сквозь слёзы, — жила бы ты и жила, какая угодно! Годами… Годами… Зачем же так?…»

А дома её ждал Артем. Открыл ей двери, прошлёпал за ней на кухню и сел напротив, подперев щеки маленькими кулачками, как взрослый. А потом вздохнул: «Мам, а ты поплачь — легче будет». Откуда он это услышал? По щекам Лины потекли слезы. Тёма обнял её и принялся гладить по волосам: «Мамулечка, хорошая, любимая… Ты поплачешь — и жизнь продолжится». И Лина особенно остро поняла: да, жизнь продолжится…

Оцените статью