Рождественский подарок

Истории из жизни

В третьей хирургической палате, где лежали выздоравливающие после операций женщины, раз за разом вспыхивал смех, и дежурный врач, наконец, удивленно заглянул сквозь неприкрытые двери.

Оказывается, снова радует подруг по несчастью, неуемная новая, которую привезли на «скорой» в канун Рождества. Позавчера чуть по стене не карабкалась от боли, а только легче, опять свою «смехотерапию» начала. И хотя некоторые просятся, чтобы не очень смешила, потому что «ой, еще швы разойдутся», а все так и тянутся в эту палату. Кто на костылях, кто в гипсе. Бывает же такой жизнерадостный характер у человека — ее печальной редко кто и видел. Может, поэтому и Павел на всю жизнь прикипел к своей хохотушке Наде. Только сейчас ее забавная речь никак его не развлекает. Завтра же на стол, под ножи, а ей, видишь, хоть бы что … а может и хорошо, что она так может, чем заранее себя грызть.

А через день притихли женщины: Надя в операционной. Павел немой тенью бродит по коридору: пять шагов вперед, пять назад, вперед назад. А в голове одно и то же: «Надя, Надюша, держись! Мы же без тебя ничего не стоим …»

Мы — это он и сын. Их дорогой, единственное сокровище, их Олег, Олежка. Но сейчас у него экзамены в институте и Надя строго запретила сообщать ему о своей болезни. Еще, не дай Бог, что-то не сдаст ребенок. А ребенок, ничего, уже на голову выше Павла, хотя и он не из низкорослых.

Ребенок … Впервые Павел увидел Олежку, приехав в отдаленное село навестить старую тетку. Там, зашел в магазин, взять немного для старушки каких-то припасов и как споткнулся у прилавка, где стоял дрожащий мальчик в старенькой, синтетической курточке и голодными глазами смотрел на хлеб на полках. Худенькие, красные, покрытые «гусиной кожей» ручки почти по локоть выглядывали из коротких рукавов. Павел вздрогнул от жалости: «Ты чей, почему так одет в такой холод?». Мальчик грустно посмотрел на чужого дядю и молча ушел из магазина. Продавщица, проведя его сочувственным взглядом, вздохнула: «Сирота. Третий год живет у совсем немощной бабушки. Так каждый день приходит и смотрит, что люди покупают. Некоторые что-то и дают ему, но он стесняется брать».

Павел так и бросился вслед за мальчиком. Тот, потирая окоченевшие ручки, стоял под магазином: «Я, парень, иду к твоей бабке. Вот кое-что купил. Пошли вместе». Так и познакомились. Павел рассказал дома Наде про голодающего Олежку, и та сразу решила забрать ребенка к себе, хоть и вместе с его бабушкой.

Через неделю так и сделали. Не скоро отогрелась душа мальчика. Он был неразговорчив, боялся сесть, лечь, что-то спросить, и одевать купленные вещи, каждый раз надо было уговаривать. И в первые месяцы, купая худенького мальчика, Надя не могла сдержать слез. Несколько раз водила Олежку к врачу, варила аппетитные чаи и готовила ежедневно только то, что нравилось мальчику. А он, тихонько поблагодарив, каждый раз забивался в какой-то уголок и поглядывал робко на неуемную тетю Надю и басовитого дядю Павла или, по-стариковски согнувшись и спрятав ручки между сжатыми коленками, молча сидел у лежащей бабушки. Для Нади было высшей наградой, когда мальчик, забывшись на миг, улыбался на те ее хитроумные скороговорки и ею выдуманные сказки. Но, вернувшись через минуту в свой, детский мир, мальчик снова хмурил бровки.

— Господи, — убивалась Надя перед Павлом, — когда ребенок уже спал, — неужели я так и не отогрею его сердце? Неужели он никогда не назовет меня мамой? — И тихо плакала.

С тех пор прошло двенадцать лет. Умерла Олежкина бабушка, и мальчик долго и тяжело переживал это. Его приемные родители стремились ни на минуту не оставлять мальчика в одиночестве. Непросто им было: некоторые из соседей — «доброжелателей» пробовал «открыть» глаза ребенку, и это не проходило бесследно. Олежка не раз, придя из школы, смотрел и смотрел в открытый учебник, не переворачивая страницы. Надя видела это, и однажды увидев, как слезы одна за другой скатились по румяным щечкам, сердце ее сжалось от боли.

— Сыночек, что с тобой? Кто-то обидел? Скажи мне.

Олег вытер кулаком глаза и молчал. Должен ли он говорить, что тетя Настя, когда он шел из школы, позвав его медовым голосом, сказала: «Жаль тебя, парень, мачеха — не родная мама. Может, любит на людях тебя, а в сердце — кто знает? Только о своей старости заботится, потому что, видите ли, бесплодная «. И ночью, когда тетя Надя, укрыв его со всех сторон одеялом, молилась Богу и просила здоровья и благополучия, а больше всего милости Божьей для своего сына, Олежка притворялся спящим. А потом долго-долго думал, действительно ли любят его тетя Надя и дядя Павел …

Со временем и это бедствие прошло. Олег окончил среднюю школу. Поступил в институт. И приемные родители, как и раньше, только и жили им, своим сыном. Кажется, ничто теперь не огорчало семейного счастья. Разве что та давняя Надина боль: так и не назвал ее Олег мамой. Только раз, в беспамятстве, после операции, когда сидела над ним целый месяц в травматологическом отделении, услышала сквозь бред: «Мама, болит …»

Поняла тогда, что дитя страдает той же болью, и ему эти слова, видимо, самые дорогие. Может, поэтому и не может их сказать. Но она никогда не попросила у него это сделать. Теперь же, когда Олег дома бывал совсем редко, вообще перестала надеяться: взрослый стал ее сын, вон какой щеголь чернобровый. Олег и девушку имеет. Вот-вот скажет, что решил жениться … и, слава Богу! Чтобы ему было хорошо!

Если бы… на третий день после операции, состояние Нади вдруг ухудшилось. Павел метался от ее кровати до врачей и медсестер. Женщина мечтала, звала сына то громко, то едва слышно: «Сыночек, Олежка! Сыночек …» Павел уже и каялся, что послушал ее и не дал знать Олегу, хотя врачи и успокаивали, что кризис, мол, позади, все будет хорошо. И действительно Надя уснула. Румянец на ее щеках сменился бледностью. И это снова испугало Павла. Спала она безжизненно, протянув желтые руки, будто и не она. Павел измученный бессонными ночами, тоже, сидя, дремал. И женщины в палате притихли, молча, думая каждая о своем.

Вдруг в дверь вошел, нет, вбежал молодой человек и, увидев Павла, бросился к Наде, прижавшись глазами к ее бледному, молчаливому лицу и темным кругам вокруг закрытых глаз:

— Ма-ма! Мамочка! Что с Вами? — охрипшим от волнения голосом прошептал он и, схватив Надю за холодную руку, прижался к ней лбом: «Мама… мамочка», — уже крикнул, не контролируя себя …

Его брови сломанной линией перечеркнули юное чело, а в глазах таились древние, годами не высказанные, боль и сожаление: «Мама! Это я, Ваш Олежка! Отзовитесь, мама!»

На шум заглянула медсестра, и стала успокаивать парня:

— Не шумите, мать едва уснула, а вы…

Павел, приложив руки к губам, тоже просил сына замолчать, а тот, видимо, произнеся, наконец, то самое дорогое из слов, приглушенное в сердце с детства, все шептал: «Мама, мамочка».

И Надя, тихо застонав, открыла глаза, долго и напряженно вглядывалась в наклоненное над ней лицо сына и, не веря, слушала: «Мама, мамочка, мама». В глазах, угасшим от боли, загорелись живые искорки такой солнечной радости, что они, как лучи, мгновенно распространились на всех в палате: «Ты? Мой сыночек! Не плачь… а … экзамены?»

— Сдал. Еще один через неделю остался, но так меня что-то домой тянуло … А ведь Вы тут … Мама, я для Вас с папой на Рождество подарки привез», — шептал, уже немного успокоившись.

И Надя, глядя в взволнованные глаза сына, подняла непослушную руку к его склоненной голове: «Я скоро поднимусь, сынок. Твои слова — самый дорогой из всех подарков на свете! Теперь мне и ста лет жизни мало будет», — и слабо улыбнулась.

И палата, которая до сих пор тихо молчала, тоже ожила. Заговорили, изредка поглядывая на взволнованную троицу. Кто-то вздохнул, кто-то засмеялся. Жизнь входила в свою колею со своей привычной обыденностью. И только те трое, озаренные счастьем, чувствовали себя в совершенно другом измерении.

Оцените статью